Провожая… или когда надевается черный фрак

 
 

Провожая… или когда надевается черный фрак




Для меня церкви и кладбища являются важными атрибутами культуры, носителями знаний о традициях. Это та культура, которая, по сути, из людей и возникла, но с человеком не совпадает. Думается, именно в них, а не в школах, университетах или библиотеках архивирована память поколений. И поэтому, если есть возможность, я пытаюсь посетить не только кафедральные соборы, но и периферийные, возле которых кучкуются городские или сельские кладбища. Где, как не на кладбище, ощущаешь себя гостем, ибо ходящие познали меньше лежащих…

Путешествуя по Норвегии, как дорожные знаки, на нашем пути мы неизменно встречали церкви с кладбищами. Церкви здесь в большинстве своем деревянные и выкрашены в белый цвет, одного размера и формы. Как выяснилось позднее, так называемый церковный проект стал здесь первым примером типовой застройки.

Древние деревянные церкви, несущие следы средневековья, изрядно износились, покривились, обветшали к XIX веку. И было принято решение – снести, а на их месте построить новые. (Это объясняет то, что ставкирок сохранилось не много и находятся они в самых отдаленных участках страны.) Архитектором массовой церковной застройки стал Ханс Линстов (Hans Ditlev Franciscus von Linstow), который возводил и королевский дворец в Осло.

Возле типовых церквей – типовые кладбища. На них не густо разбросаны маленькие, не выше колена, могильные камни с лаконичными надписями имен и дат. На камне может быть выгравирован крест или сердце, прикреплены бронзовые птички или бабочки. Вариативность не большая, но дающая представление о северном лаконизме и протестантском минимализме. Возле надгробных камней пара кустиков цветов и догоревшая на Рождество лампадка, так как кладбища посещаются в канун Рождества. Других поминальных дней в здешнем церковном календаре не значится. Правда, есть День всех святых в последнее воскресенье октября. В этот день в церквях читают молитву за умерших, но на кладбище не ходят.

Особой привычки посещать кладбища у норвежцев не наблюдается. Нет здесь поминальных трапез у могил, как и Пасхальных субботников. Нужды в посещении тоже нет, так как скромные кладбищенские просторы (без наших оград, заборов, столов и лавок-ящиков) бороздят коммунальные газонокосилки. Все чисто, ровно, одинаково. У входа на кладбища висят лейки и садовый инвентарь, но им явно мало пользуются и уж точно не забирают с собой.

Потрясением для меня стал тот факт, что в Норвегии существует общедоступный архив захоронений. В нем можно разыскать расположение могил пращуров, углубившись на несколько столетий. Также можно оплатить место на кладбище, при желании на триста лет вперед!

Из туристического интереса гуляние по кладбищам впоследствии, когда жизнь высадила на норвежский берег, это переросло в обязанность присутствия на похоронах родных и близких моего мужа. Весть о смерти, естественно, всегда удручала. Поначалу мне казалось, что если я на норвежской земле скорблю во время похорон близкий, то и я прорастаю здесь корнями. Но обряд и таинство схождения «за черту», которые приняты здесь, всегда напрягали, давая понять, что я человек не здешнего мира.

Тема смерти, перехода, «жизни в памяти» касается каждого, так как нет, наверное, на свете людей, которым не пришлось бы хоронить своих близких и друзей. Этим фактом и ритуалом присутствия на похоронах, вероятно, жизнь подготавливает нас самих к выходу «за черту». На этом стыке покидается настоящее и остается только прошлое, утрачивается привычная взаимная связь и свечи зажигаются за души умерших, но делается это живущими из желания помнить.

В Норвегии весть о смерти и похороны разведены как минимум на неделю, а то и две. Никто никуда не спешит. Размеренно оповещаются родственники, покупаются или сдаются в химчистку фраки и красивые черные платья, подбираются цветы для венка, заказывается меню. Для меня же это время причинно-следственного кольца кажется мучительно растянутым.

Холодный, слегка заснеженный февраль. Мы на машине спешим на похороны двоюродного брата Ельдара в маленький хутор под Бергеном. Дорога петляет, на ее обочине стоит закутанная, как кокон, африканская девочка. Уже начинает мелькать церковный шпиль, и звон колокола, естественно, автоматизированного, разносится по округе, отбиваясь сосульками о соседние скалы и возвращаясь гулким эхом.

Людей не видно. Округа, как покинутая земля. Замерзшая пустыня, пустынность и в мыслях. Подкатывается ощущение путника, наверняка не знающего пути. Но колокол зовет, вселяя надежду на обетованность.

Парковка плотно заставлена машинами. Пространство церкви – теплое и ярко освещенное. В центральном проходе тянется ручеек из букетов и венков. Гроб в алтаре, он закрыт. Возле него тоже венки от ближайших родственников. В душу закрадывается сомнение – это похороны человека, тела, гроба? Дурная мысль, но она крутится.

В нашем случае гроб обычный белый, но бывают и изыски. К примеру, в Ставангере похоронное бюро находится напротив полицейского участка, и в его витрине стоит лакированный ярко-красный гроб. Такой себе похоронный гламур, который меня не перестает пугать.

Из-за долговременного «настаивания» покойных, гроб здесь всегда закрыт. Норвежцы даже не представляют себе, как может быть иначе. А детям объясняют, что гроб закрыт, а лежащий в нем просто потерял привлекательную форму. Свечи же не зажигают, чтобы не спровоцировать пожар и не испортить костюмы. Ладана давно уже не курят из-за чуткости сенсоров пожарной сигнализации. Родственники рассаживаются строго по протоколу в соответствии со степенью родства. Друзьям и знакомым предоставлена бóльшая свобода. Все собрание красиво одето в черное, пострижено и уложено, хорошо пахнет. Особенно импозантны мужчины во фраках, которые тут надевают на свадьбы и похороны. Женская мода по сему поводу явно проще, но иногда встречаются сверхдекольте. Приветствия, рукопожатия, хлопки по спине и смех. Ведь наконец-то выпал повод встретиться. Выходит священник, произносит речь. «Нет слова, которое не было бы телом» [1]. Священники, как правило, блестящие ораторы с навыками актерского мастерства. Норвежский уже мной осилен, поэтому могу вникнуть в смысл «их» слова. Цитаты из Евангелия перемежаются с биографией покойного. Все обволакивается церковным материализмом. Нет речей про упокоившуюся душу, вечный покой и долгую память. Аудитория приветлива, послушна и с удовольствием принимает небольшие шутки. Возле меня сидит молодое семейство. Младенец начинает хныкать, и мать кормит его грудью. На передней лавке подросток играется с мобильным телефоном. Жизнь остановлена у одного, но это не мешает другим. Время от времени речь перебивается пением псалмов. Всем выданы программки с фотографией виновника собрания. Плачут на похоронах здесь редко, так как смертей, «не подготовленных» старостью или болезнью, практически нет. И уж если плачут, то мой Ельдар, как правило, это делает за всех.

Служба закончена, гроб выносят и ставят на возок. (Как сказала одна знакомая священница, тема выноса гроба из церкви сейчас активно дискутируется: «так как это провоцирует стресс». Так что близка перспектива, когда собрание уйдет, а одинокий гроб останется в церкви и его придадут земле, не волнуя родственников.) Но сейчас все ползут в гору. Мороз сгущается, мертвя силуэт округи и сковывая лица. Они же сереют и застывают масками. Священник в рясе подмерзает более других. И было ощущение, что «…каждый тащил себя, как наполненный смертью мешок» [2].

Мы сплачиваемся у замерзшей дыры в глубь Земли. Нажимается кнопка, и с жужжанием и механичными паузами гроб вползает в нее. От гадких звуков прибора кажется, что сверлят внутри меня. Организму хочется бежать, но человеческая природа говорит, что положено остаться.

По дороге сопит выхлопами караван машин, везя приглашенных на поминальный ланч. Сервируются искусные бутерброды и пышные булочки со сливками, кофе, кока-кола. Алкоголь в таких случаях не уместен, так как день еще долгий и все за рулем. На экране мелькают фотографии покойного в окружении семьи. Благодарение вдовы, и прощание всех и каждого до следующего случая.

Мы едем к двоюродной тете Ельдара, ровеснице февральской революции 1917 года. С гор спускается ее 70-летняя дочь, и продолжается кофе с булочками. Тетушка в прекрасной памяти и цветастой блузке, а дочь, жалующаяся на здоровье, в спортивном костюме. Вспоминается многочисленная родня, года свадеб и прочее. Я осознаю за собой привилегию гостя – иметь взгляд со стороны, слегка касаясь происходящего.

Урок, который выносится из «чужих» похорон – терпимость. И моя личная эмоциональная некомфортность точно не дает основания думать, что кто-то правее или правильнее. Как перед смертью мы равны, так и равны нашей разностью. Это уже давно выученное Европой правило, которое бы хотелось наверняка усвоить и с ним жить. Так жить, чтобы не было ощущения умирания, а зрелость и сознание оставляли простор для игры и мечты. И был бы восторг от каждого вздоха познания. Примечания: 1. Гомбрович В. Дневник. – С.-Пб., 2012. – С. 120. 2. Там же. – С. 64. 2015



Обновлен 25 июл 2016. Создан 24 июл 2016



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником